Любимый рассказ нашего деда, с которого он обычно начинал свои беседы, – байка о том, как его дед, отслужив пятнадцать или двадцать годков, получил первый и, вероятно, единственный в его жизни отпуск.
    В то время шла Кавказская война, длилась она бесконечно долго, и в ней пришлось участвовать трем, если не четырем поколениям нашего рода. С горцами воевал не только прадед моего деда Игнат, но и его дед, которого звали Касьян. Так уж тогда велось, что в семье имена повторялись, чередуясь один за другим. Касьян следовал за Игнатом, или наоборот. Им предшествовал Григорий или Спиридон, Дмитрий, опять Касьян…
     Только в начале нашего века в этот порядок вклинились Кирилл и Виталий. По слухам, так звали станичных попа и дьякона, с которыми приятельствовал отец моего деда. Вот только, кто из них был попом, а кто – дьяконом, в этом месте скрижали семейных преданий поистерлись и, как говорится, дают осечку…
    Отпуска дед Касьян удостоился за хорошую службу, за находчивость и ратную хитрость-смекалку, что в этом деле, скорее всего, было решающим. Их отряд, войдя по ошибке не в то ущелье, проник глубоко в горы – впереди и по сторонам громоздились непролазные скалы, а сзади ущелье замкнули немирные горцы. Пробиться сквозь них без больших потерь было вряд ли возможно: в горах один абрек, засевший где-нибудь вверху, мог перестрелять сколько угодно людей, идущих понизу. И такое бывало… Командир части, собрав стариков и объяснив, что к чему, сказал, что выход один – положиться на волю Божью и изготовиться к смертному бою. И тогда наш Касьян предложил во главе прорывающихся из западни поставить оркестр, и когда малость стемнеет, идти напролом под марш и барабанный бой.
     Так и сделали. Горцы, до этого никогда не слышавшие громогласной музыки (а легко представить, как она громыхала в узком ущелье!), были ошарашены. И природное их любопытство оказалось сильнее враждебности – они с интересом взирали на происходящее внизу, в ущелье. А казаки тем временем прошли самый опасный участок.
     Да, отпуск дед заслужил, и в этом у нас не должно быть никаких сомнений. Вот и отправился он в родную станицу. Первую и большую часть пути прошел с «оказией» – почтовым обозом, и, не дойдя до Катеринодара верст пятьдесят, двинул дальше в одиночку проселками. Кубанские степи тогда во многих местах были покрыты густыми «тернами» и диким бурьяном, а по балкам и буеракам – колючей лесной порослью. Зверья всякого, волков и медведей, не говоря уже о зайцах, лисах и прочей мелкой живности, – водилось у нас тьма-тьмущая. То и дело на дорогу выскакивало что-нибудь живое – то заяц короткохвостый, то дрофа длинноногая. А зайцы в те времена, не забывал подчеркнуть рассказчик, на вольных кубанских харчах отъедались необыкновенно, и были ростом с доброго кобеля моделянского, в общем – телки, а не зайцы, у иного-другого одни уши были, может, с аршин и более…
     День шел к вечеру, а какой-либо хутор или кошара, где рассчитывал переночевать наш отпускник, все не попадались. Вот и солнце покатилось за окоем, – и тут только заметил казачина, что впереди, правда не так, чтобы близко, завиднелись скирды. «Вот это то, что мне надо», подумал он, и, как конь к яслям, заспешил к тем скирдам, где было можно, по его предположениям, неплохо переспать до утра…
    Скирды свежей соломы стояли рядом с проселком. К одной из них была прислонена слега – длинное средней толщины бревно. С его помощью дед забрался наверх, огляделся. В наступающих сумерках несколько в стороне он увидел огоньки какого-то жилья, и в вечерней тишине услышал не то собачье, не то волчье тявканье. Эдакое с завывом. «Скорее всего, волки кого-то гонят…» – подумал дед. Достал из оклунка шмат сала, горбушку хлеба, луковичку, и, перекрестившись на луну, повечерял. Отодвинувшись от края скирды, разгреб ее вершину, соорудил себе подходящее гнездо, залез в него и прикрылся сверху немалой охапкой пахучей соломы.
     О чем думал старый казак в эти сладкие минуты засыпания – нам неведомо, но только через некоторое время сквозь дрему до слуха его донесся нарастающий волчий лай – серая свора явна приближалась. Дед хотел было вылезть и посмотреть, что делается в окрестностях его обиталища, но пока раздумывал – услышал, как кто-то карабкается по бревну. Не прошло и минуты, как на край скирды, совсем рядом, плюхнулось что-то тяжелое. «Никак, еще постоялец», подумал дед и, машинально пробрав в прикрывавшей его соломе небольшое отверстие, увидел медведя. Снизу же доносился нестройный, с подвыванием, волчий брех. Волки, видно, были раздосадованы тем, что косолапый так легко ускользнул от них…
     Мишка оказался шутником, веселым и шубутным. Он стал дразнить своих супостатов, бросая им пучки соломы. А те там внизу с азартом шарпали его «подарки». Но кому шутки-хаханьки, а кому – слезки-страханьки: Топтыгин, клята его душа, с радостной злостью сбросив несколько охапок соломы с самого края скирды, стал сгребать ее вблизи дедовой головы. Еще два-три хапка, сообразил казак, и медведь сбросит его волкам на растерзание. Убегать деду было некуда, и он, упершись ногами в пол своего гнездовища, приспособился, и как только Мишка начал разворачиваться за очередным оберемком, изо всех сил ковырнул его со скирды. Тот, весь в соломе, свалился, как черт в курятник, в самую гущу волчьей стаи. С переполоху волки было разбежались, но потом, увидев совсем близко желанную добычу, ринулись к нему. Медведь, однако, был уже на ногах. Рявкнув, он врезал одному-другому из самых настырных и дал деру, и волчья стая с лаем и гвалтом покатилась по дороге…
    Дед почесал затылок: медведь, он и есть медведь, зверюга с понятием, от дурных волков отобьется и вернется к скирде «побалакать» с обидчиком. А может, и не вернется: кто знает, какая у него думка… Да только береженого и Бог бережет, а дурня и в церкви бьют… Так что лучше тут не засиживаться. Дед пригляделся к замеченным ранее огонькам, и прямиком через поле, по жнивью, подался на них. Не прошло и часу, как он прибился к хутору. Загавкали собаки, а там и хозяин объявился, пустил служивого в хату. Вышла хозяйка – глечик с молоком и добрую краюху хлеба на стол положила. Дед поведал о своем приключении.
     – Так то ж наши скирды, – всплеснул руками хозяин. – Завтра с утра мы туда собирались, соломки надо привезти, скотине на резку. Заодно и тебя подкинем к дороге…
     На том и порешили. Кинули деду драный кужух на лавку, дали ряднину укрыться…
     А утром чуть свет, позавтракав чем Бог послал, поехали к скирдам и уже на подъезде увидели, что одной скирды не хватает, той крайней, на которой наш дед вчера с вечера медведя обидел. Подъехали к току, и видят: та несчастная скирда разметана, перемята и утоптана, а то, что осталось, придавлено слегой.
     – Ну вот, – сказал хозяин, – и резки не нужно: сколько половы медведь натолок. Сейчас сметем, и бай дуже!
    Вот такая история приключилась с дедом нашего деда в те стародавние времена, когда и вода была водянистей, и рыба – рыбастей, и люди – улыбастей. И про то про все будет своя байка, и может – не одна.

Источник: Информационный портал "Казаки Республики Беларусь" 

http://www.kazaki.by/literatura/baiki-deda-ignata/

БАЙКИ ДЕДА ИГНАТА.

 

БАЙКА ПЕРВАЯ,
НО НЕ САМАЯ ГЛАВНАЯ, ПОТОМУ ЧТО БАЙКИ ВСЕ ГЛАВНЫЕ, НО И СРЕДИ ГЛАВНЫХ БЫВАЮТ ПЕРВЫЕ.

БАЙКА ВТОРАЯ
И ТОЖЕ МЕДВЕЖЬЯ, ИБО ДЕД МОЕГО ДЕДА ЛЮБИЛ МЕДВЕДЕЙ, А МЕДВЕДИ – ЕГО.


    Везло деду Касьяну на медведей. И сколько он с ними не встречался, всегда это кончалось с пользой для обоих. Вот, к примеру, еще одна байка, тоже любимая нами, внуками нашего деда. Он неоднократно и с большим удовольствием ее нам рассказывал, каждый раз подчеркивая, что на свете нет зверей-дураков, а среди людей нет-нет, да и объявятся. Но про них – другой сказ, в другой раз…
    А случилась эта медвежья история, как и следующая (дойдет ряд когда-нибудь и до нее) под самый конец службы деда Касьяна. После ранения зачислили его в гарнизон небольшой крепостицы-кордона где-то в верховьях Кубани. Крепостица оказалась крохотной, всего при двух или трех пушках, но все в ней было обустроено чин по чину – и ров, и вал, и места для стрельбы, капониры там и прочее. В общем, фортеция, что надо, только небольшая и заброшенная в полудикую глухомань – держать под своим неусыпным бережением шлях и брод через речку.
    Жизнь в крепости в ту пору протекала спокойно. Казаченьки для пополнения казенного довольствия держали огороды, собирали в лесу всякую дикую ягоду, кисличку, лесные груши и орехи, а на зиму, – что тоже вменялось в обязательный порядок, заготавливали дрова, перебирались на другой берег Кубани – лес там стоял погуще. Брали в основном сушняк, живое дерево почем зря не рубили, разве что по надобности. Хотя лес по одному дереву и не плачет, но и гуще от его потери не становится…
И вот однажды ясным осенним утром свободные от службы казачки-мужички отправились на заготовку дров-жердей и того же хвороста. Спустились к берегу, где на приколе болтались лодки-каюки, и увидели, что прямо против них на тот берег карабкается медведь. Да только никак не может выбраться. Только зацепится за какую ни то прибрежную корягу, как тут же валится назад. И снова – только потянется на берег, как его какая-то неведомая сила уводит в воду. И тут же его сносит течением. Он опять к берегу, и снова назад…
     – Братцы, поможем? – предложил кто-то. – А то згинет ни про што, ни за што!
     Подплыли на лодке и видят: медведя за ногу сом ухватил. Такой здоровенный сомина, может не в одну сажень длинной.
    – В Кубани тогда и не такие водились, – говаривал дед Игнат. – Чудо, а не сомы. С добрую коняку, или, вернее, – с корову, потому как пузо у него было, как сорокаведерная бочка. Морда широкая, лопатой. И при усах. Не было такого, чтобы сом – и не при усах…
    Видать, такой сомина и цапнул того медведя за лапу. Утянуть его в омут не может, а у зверя сил не хватает на берег его вытащить. Вот и перетягивают: кто – кого. Только сом-то у себя дома, в воде. А дома, как говорят, и стены помогают… Так что рано или поздно он-таки утопит медведя, хотя заглотнуть его, конечно же, не сможет. И если не сумеет выплюнуть засосанную им медвежью ногу, то сгинет и сам.
    Помочь медведю оказалось делом не простым – руку ему не подашь, советов он тоже не слушает. Да и сома не уговоришь отвязаться по-хорошему. Пробовали его жердью уразумить – куда там, не хочет со своей добычей расставаться, а, скорее всего – и не может: зажевал медвежью ногу глубоко и откашлять ее уже не в силах.
     Подвели казаченьки под медведя бечевку и, мало-помалу, подняли бедолагу на берег. Сом и тут не отпускает его. Лежит, гора-горой, только жабрами зевает.
    – А глазки-оченята у него малюсенькие, бессмысленные, рыбьи, ничего не показывают, – ухмылялся дед Игнат. – Он хоть и сом, а одинаково рыба и на суше мало чего соображает.
     Всунули ему служивые в рот две жерди, пасть разверзнули, и медведь, наконец, смог выпростать свою бедную ногу. А она у него почти до самого колена изжевана, белая вся. Сидит Топтыгин, зализывает порченную лапу. Казаки тоже сидят, покуривают.
     – Шо будэмо делать? – пытают своего урядника.
     – А нычого, – отвечает тот. – Подождем, можэ ведьмидь сам шо прыдумае.
    А Мишка тем временем пошкандыбал к опушке рощи, нашел там корявую деревину, вернулся к сому и давай его нещадно волтузить, да так, что только брызги летят. Измочалив сома, что называется, до мокрого места, медведь придавил его сверху жердиной и пошел в лес. Через некоторое время принес еще две коряжины, навалил их поверх сома. Потом еще принес лесину, другую, бросил их на кучу. И так без устали работал почти до обеда, пока не завалил обидчика целой горой сушняка.
    Обошел напоследок эту гору и, убедившись, что сому из-под нее не продраться, помочился на угол, задрав ногу, совсем как гарнизонный кобель, рыкнул о чем-то на своем медвежьем языке, и навсегда ушел в лес. Даже не оглянулся.
    – Вот так медведь помог казачкам-мужичкам в заготовке дров. Умная зверюга, как ни крути. Недаром добрые люди кажут, – говорил дед Игнат, – что медведь та же людина, только озверелая. Вроде б то в Палестине когда-то жил-был такой шалопай, что не верил в святость самого Исуса Христа и вздумал его как-то напугать: в вывороченной кужушине притаился за хатой, а может, в будяках-колючках, и когда Христос проходит мимо, выскочил и прямисенько на него… Христос развел руками, дунул, плюнул, и шалопай стал медведем. Сам перелякался и тиканул, куда глаза глядят. Так появились медведи, расплодились, как водится, и наши Мишки – их родичи-потомки. А то ж ты думаешь, отчего они такие умные?
     Ну, а казаченьки вечером рассказали о своем приключении, и ихний командир, может хорунжий, а может сотник или сам есаул, а только пожурил он казачков, что не привели того медведя в крепость, пусть бы он на казенных харчах оклемался, а может, и прижился бы, гарнизону на радость, крепости на усиление.
      Не прав был тот командир, хотя думка у него, может, случилась и добрая. Нельзя свободную животину на цепь сажать. А для того, чтобы иметь в хозяйстве своего медведя, надо брать маленького несмышленыша, который звериной жизнью не усладился, и приучить его к человечьей. И такого медвежонка, и даже не одного, а сразу двух, наши казаки вскорости нашли, но то – другая байка, про то – в другой раз.

БАЙКА ТРЕТЬЯ
ПРО МЕДВЕЖЬЕ СОЛНЦЕ, ДА ПРО ТО, КАК ДЕД МОЕГО ДЕДА НА ОХОТУ ХОДИЛ, И О ЧЕМ РАССКАЗЫВАТЬ НЕ ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ.

 

    К охоте дед моего деда пристрастился на службе. Как уже говорилось, казаки той крепостицы, где он тогда дослуживал, разнообразили и пополняли казенный провиант, как сейчас бы сказали, дарами природы, тем более, что природа тогда в наших краях была обильной и богатой. Собирали орехи, ягоды. Грибы? Не-е, про грибы тогда у нас не знали. Не было такой моды – грибами кормиться. У каждого, кажут, свой вкус: кому нравится кавун, а кому – свинячий хрящик… Рыбу ловили, тем более, что в наших речках вода тогда была пополам с рыбою. И ходили на охоту. Командами, человек по пять, самое малое – втроем. Война еще не кончилась, и хотя на Кубани боев в то время не было, абреки в горах погуливали, и встреча с ними не предвещала ничего хорошего…
     Охотились на горных козлов, а они, как известно, шустры, прытки и хитры необыкновенно. Выследить и добыть хорошего козла – большая охотничья радость. Да и козлиное мясо, если его поджарить на углях или подсолить и закоптить – смак и вкуснятина…
    Одним словом, тот дальний наш дед любил добывать этих самых козлов и не пропускал оказии затесаться в охотничью команду. А гуртовалась она из лучших стрелков и ходоков, чтобы, значит, лесовать дичину на общую гарнизонную потребу.
     И вот однажды такая команда целый день гонялась за козлами, и все безуспешно. Лишь к вечеру удалось пристрелить одного, да и тот чуть не уплыл по бурному горному потоку. Хорошо – на перекате за каменья зацепился. Вытащили его казаченьки из воды, а тем временем и смеркаться стало. Решили заночевать тут, у живой воды. Стали приглядывать подходящее место, и кто-то из них увидел, что под одной из нависших скал проглядывалась вроде как выемка. Поднялись к ней, а там оказалась настоящая пещера, просторная, как немалый каземат. По ее дну родничок пробивался, а в ближнем углу из-за круглого камня зыркали два совсем маленьких медвежонка.
     – Хлопцы, да тут место никак обжитое! – воскликнул один из казаков. Но осмотрев пещеру, охотники поняли, что на берлогу она никак не похожа – скорее всего медвежата, отбившись от матери, спрятались сюда, увидев людей. Мало ли что бывает в их медвежьей жизни. На том и порешили. Тем более, что искать для ночевки другое место было уже некогда, да и пещера была очень подходящей. Затащили туда своего козла, чтобы ночью дикие звери его не схарчили, развели у входа костеришко, справили кашу-саломатку и, поужинав, расположились, кто как нашел удобным, в той пещере на ночевку.
     Дед нашего деда, облюбовав себе местечко в одном из углов, притащил охапку сухой травы и листьев, устроился, и тут же заснул сторожким сном бывалого охотника. Ему все время чудилось, что где-то близко бродит медведица, и вот-вот нагрянет за медвежатами, которые мирно посапывали за своим камнем-булыгой. Проснулся он глубокой ночью, прислушался – было тихо, покойно, лишь горный ручей, протекавший рядом с пещерой, беспрерывно “балакал” сам с собой. Ночь стояла светлая. Большая круглая луна – “медвежье солнце” – висела напротив пещеры, и как это бывает только в горах, казалась где-то внизу. Не обнаружив ничего тревожного, дед повернулся на другой бок и сразу увидел, что из глубины пещеры прямо на него уставились два неподвижных светящихся глаза…
    Преодолев невольный страх, оторопевший было дед приподнялся на колени и, приглядевшись, явственно убедился, что испугавшие его “звериные очи” не что иное, как торчащие из пещерной стены два небольших камешка, блестевшие в отраженном лунном свете. Надо же такая навада! Усмехнувшись, дед Касьян отвалил на свое место и погрузился в сон. А утром, у костра, после скорой еды, он поведал своим братцам-охотникам о ночном приключении. А что оно было: слюда, “оливец”? – ответить не мог, но предположил, что это, вероятно, какая-то горная руда блестела в лучах “медвежьего солнца”.
     Дед с одним из охотников решил это проверить. Так, из интереса. В пещере был полумрак, пришлось подсветить себе зажженными жгутами из сухой травы. Отколупнули несколько поблескивающих “каменюк”, вынесли из на свет.
     – Братцы, да это никак золото! – удивился один из казаков.
     – Какое еще золото из-под цыганского молота, – усомнился кто-то. – Далеко, мол, куцему до зайца.
      Но казак, прикинув на руке вес “каменюки”, уверенно заключил:
     – Золото! – и полез в пещеру. Не утерпели и остальные: а вдруг и правда золото!? Короче, часа через два, охотники добыли в этой пещере десятка полтора (“абож два…”) разного размера самородков – какой с ноготь, а какой и с палец, по-братски их поделили, и дали зарок: о находке – молчок! Никому не говорить, и баста! Мол, сказано – закопано. Да… А самим наведаться сюда под видом охоты еще разок, может, даже с лопатой, а потом уже думать, что делать и как …
      Забрав с собой добытого козла и медвежат, казаки вернулись в крепость, обрадовав добычей своих друзей-сослуживцев.
     А были ли они в той пещере еще раз – история умалчивает. Дед Касьян якобы говаривал, что кто-то из их компании не сдержал зарока, протрепался о золотой пещере, язык – он без костей, за зубами не каждый удержит. Казаков-охотников таскали “куда надо”, отобрали добычу, а пещеру “опечатали”, и место объявили запретным. По слухам, у деда и одного из его верных друзей остались-таки какие-то “вышкварки” (остатки), может, по одному, а может и по два заранее спрятанных самородка. Они через год-другой после возвращения со службы ездили не то в Катеринодар, а не то и до самого Тифлиса добрались, обменяли их на ассигнации…
     В народе говорят, что если у тебя есть много хлеба – заводи свиней, и ты станешь богатым, а если у тебя завелись грошенята-деньжата, – сооруди мельницу, и ты приобретешь уважение и почет. Так или иначе, а дед сладил за станицей добрый ветряк – “млын”, но это уже другая байка, другой интерес и другой рассказ…

БАЙКА ЧЕТВЕРТАЯ
ТЕПЕРЬ УЖЕ ПРО ВОЛКОВ, С КОТОРЫМИ У ДЕДА КАСЬЯНА ДРУЖБЫ НЕ БЫЛО, НО ВСТРЕЧИ СЛУЧАЛИСЬ – К ОБЩЕМУ НЕУДОВОЛЬСТВИЮ.

 
     Волк – тварь зверская, хищная, настырная, а по части своих звериных деяний – умна до невероятия. Но не умней человека, ибо хитроумней его нет в природе создания. Не зря же Бог сотворил его по своему образу и подобию. Но как на ниве бывают высевки, будяки и чертополошины, так и среди человеков не обходится без половы-соломы. Было такое и в нашем роду, но про то – особый сказ, особая байка, и до нее, может, дойдет когда-нибудь ряд. А пока – про волков...
    Не любил их дед нашего деда, и тут вины его нету, поскольку волк – кровожадный бандит и ворюга, можно сказать – смертельный вражина посреди всего остального звериного населения нашего края. Если затешется на овчарню, – перережет всех овец. Не для пропитания, нет, а просто так, для своего волчьего интереса и характера.
    Так вот... Как-то весной дед задержался на своей мельнице, что-то налаживал, ветряк всегда требует к себе внимания. Закончил он работу под вечер, запер дверь на внутренний засов – тогда были такие замки: внутри в скобах ходил дубовый полоз, у которого сверху были вырезы, зубцы. В двери над ним – дырка, через которую большим железным крюком этот полоз передвигался в нужном направлении, запирая или отпирая дверь. Вот дедуля запер эту самую дверь, и пошел к себе до хаты, в станицу. А идти надо было версты две, а может, и все три.
     Идет это наш дед по дороге, хлюпает по лужам-калюжам, только брызги летят, и вдруг чудится ему, что сзади тоже кто-то нет-нет, да булькнет-хлюпнет по уже пройденной им воде, вроде как бы догоняет его. И кто тут может быть в такую пору? Оглянулся и оторопел: шагах в двадцати от него – волк, здоровый, широкогрудый, не волк-вовцюган, а жеребец! И видит дедуля, что зверюга как бы норовит его обойти, чтобы напасть не сзади, а спереди, – такая, говорят, у них, у волков, сноровка. Так ему сподручней хватать свою добычу за горло.
     Видит дед, что волк выходит ему вровень с правой стороны. Дед взял влево и пошел по дуге, с тем, чтобы где-то впереди снова выйти на свою дорогу. Волк приотстал, но через некоторое время стал обходить деда с левой стороны. Тот свернул правее, и снова обошел волка по такой же дуге. Волк не успокоился, и опять стал обходить деда с другой стороны... Так они проманеврировали с полверсты, а может, и более того, и дед увидел, что они подходят к небольшой кошаре у самого края станицы, а там – собаки-волкодавы, сторожа... Еще два-три полукруга и он будет спасен. Ну, а ежели волк все-таки выйдет навстречу и бросится на него, то на этот случай у деда есть мельничный ключ...
     И действительно, когда до кошары осталось саженей пятьдесят-шестьдесят, – волк оказался прямо перед ним. Еще мгновение и он сделал бросок – дед увидел разверзнутую огромную пасть с белыми клыками и огненные очи зверя. Раздумывать было некогда, и старый казак что было силы всадил в эту пасть сжатый в правой руке ключ-скобу. Волк захрапел и упал ему под ноги. Дед сгоряча пнул его чоботом, отскочил и заорал на всю мочь:
      – А ту его!.. Эге-гей!
     И через минуту-другую выскочила свора собак-волкодавов, они набросились на поднимающегося с земли зверя, свалили его и... все смешалось в один живой клубок. Подбежавшие овчары насилу оттащили псов от уже мертвого, полурастерзанного хищника.
     – Ось така его доля, сук ему в глаз, – сказал старший пастух, высекая крысалом огонь и раскуривая черную от долголетненего употребления люльку.
     Дед мой в этом месте обязательно останавливал дух и, по-видимому, чтобы отвлечь нас от мрачной картины звериного побоища, говорил, что люльки в сторону делали добрые, и даже его дед, как человек мастеровой, бывало, баловался их изготовлением. Не для себя – он не курил, в нашем роду этого греха не водилось. Но люльки дед Касьян делал отменные. Ах, какие то были люльки! Ими дед одаривал друзей-казаков, и даже, бывало, сам станичный атаман не брезговал дедовыми люльками. Ах, что это были за люльки – из вишни, а лучше – из вишневого корня.
      И он еще долго хвалил те давние люльки, а если, случалось, бабуля Лукьяновна укоряла его за повторение одного и того же, и что, мол, дети подумают – он усмехался:
      – Ну, набалакала-наговорила: дайтэ жолобчастого Данылы – батька пидстрыгати... Шо ж ты нэ знаешь, шо от частого повтора молытва нэ стирается и слабже нэ становится...
     Поскольку к ночи стало прохладно, да и дождик накрапывал, дед свернул мешок навроде плаща-накидки с капюшоном, прикрыл им голову и спину, а на груди прихватил его руками. Мешки в те времена делали настоящие – большие, из малопромокаемой холстины, чтобы мука в них не сразу подмокала. Да... А в правой, значит, руке у нашего деда – тот самый ключ, или крюк, которым он только что запер дверь мельницы.

БАЙКА ПЯТАЯ
И ПРО ПЯТУЮ ЖЕ НОГУ ВОЛЧЬЮ...А ЗАЧЕМ СОБАКЕ ПЯТАЯ НОГА, ДАЖЕ ЕСЛИ ОНА ВОЛЧЬЯ?..

 
     Не было у наших дедов мирной жизни с волками. Иначе и быть не могло: волк, хоть зверь и красивый, но злобный и ненасытный. А водилось их в Прикубанье, по выражению деда Игната, “як бдчжол”, то есть, “как пчел”. Дед говорил на том прекрасном русско-украинском наречии, на котором многие на Кубани “балакают” и в наше время. Правда, с примесью схваченных в начале прошлого века “новых” словечек. Так, он до конца дней своих трактор именовал “фордзоном”, керосин – “фатаженом”, а самолет – только “аэропланом”, и никак иначе. Да и автомобиль не стал для него просто “машиной”...
    Итак, о волках. Дед никогда не позволял себе сказать, что их было так много, “как мух”, потому что не считал приличным хищных зверюг уподоблять этим, хотя и надоедливым, но все же терпимым созданиям.
     Особенно, свидетельствовал дед Игнат, опасны волки были ранней весной, когда они сбивались в огромные стаи и “роились” близ станиц и хуторов “як бдчжолы”... Тут, около людей, можно было чем-то поживиться – зазевавшимся барашком, жеребенком или теленком, а то просто беспечной дворнягой. Это сейчас говорят, что волк – “санитар”, что он якобы природу очищает от больных и слабых, а тогда волк был не очень грамотным, и не знал таких тонкостей – мел с голодухи все живое.
     И вот как-то в такое ранневесеннее время дед Касьян вдруг заметил, что из его “садка” стали исчезать поросята. К тому времени он отстроился за станицей, у своей мельницы. Живность всякую держал в сараях и кутках, а для свиней строил маленькие дощатые домики “на курьих ножках” (подставках) – “сажки”. В морозы их утеплял камышом и соломой, а в погожие дни разбирал утепление, и свиньи дышали свежим воздухом. Сбоку у хлева-”сажка” была дверка, через которую его обитателям меняли подстилку, а впереди – проем в одну доску, в который вставлялся ящик-корыто для корма. Просто и удобно. Самый лучший “сажок”, просторный и крепкий, с деревянным петушком на покатой крыше, дед выделил поросной свинье, где она блаженствовала на сухой соломе, что твоя барыня-боярыня. Если в других “сажках” похрапывало по три-четыре «пидсвынка», то в этом – царствовала мать-свинья со своим опоросом.
       В ту памятную зиму свинья Хивря подарила хозяину не то шестнадцать, не то восемнадцать розовеньких красавчиков-поросяток, ровненьких, один к одному. Дед Касьян очень гордился этим опоросом, и если случались гости – непременно показывал им Хиврино потомство, хвастаясь и радуясь ему, как неоспоримому собственному достижению. И вот как-то недели через три-четыре после появления на свет поросячьего поколения дед демонстрировал его куму Тарасу, и тот, дотошная и каверзная душа, посчитал приплод и уличил дружка если не в брехне, то в явном преувеличении: поросят было, допустим, не шестнадцать, или там восемнадцать, а на одного меньше. Дед ему не поверил, пересчитал сам, и не раз, и не два, перетряс солому, и как это было не досадно, кум Тарас оказался прав. Одного поросеночка действительно не доставало. А был!
Дед плохо спал ночь, на утро еще раз пересчитал своих ненаглядных. Их теперь стало меньше на две младенческих поросячьих души. Задумался дед Касьян. Никто чужой по его базу не блукал, собаки ночью не гавкали... Нечистая сила вряд ли довольствовалась бы одним-другим свиненком... Может, Хивря ненароком сглотнула их? По слухам, за ними, свиньями, это водилось... Только вряд ли: Хивря у него не такая... Но поросят-то не стало, словно их черти с галушками съели, хоть плачь, хоть тужи.
     В общем, дед решил устроить засаду. Перед вечером надел старый раздергай-кужушок, валенки, и залез в Хиврин дворец. Устроился поудобней, так, чтобы сквозь щели в передней стенке “сажка” было все видно. Пригрелся у Хивриного бока, и через час-другой стал подремывать. А может, и вовсе заснул. Только в нужный момент его как будто кто в бок толкнул – проснулся и видит, а ночь была “мисячна, зоряна”, что по дорожке через сад прямисенько к его “сажку” спокойной трусцой приближается волк. “Эге, – сказал себе дед, – будэ дило...”
Волк между тем подошел к хлеву, остановился и, как показалось деду Касьяну, – усмехнулся, а может, слегка ощерился, показал зубы. “Где ж мои собаки? – спросил себя дед. – Ну, сучьи дети, погодите...”
     Волк повернулся спиной к хлеву и дед с удивлением увидел, что внутрь “сажка” через кормовой вырез, прямо по корыту, просунулся волчий хвост, и волк стал им вертеть, как бы подметая пол “свинячьего дворца”. Хивря, почувствовав ласковое прикосновение волчьего хвоста, благодушно похрюкивала. Волк настойчиво елозил хвостом, пока не зацепил крайнего поросенка, а, зацепив его, стал подкатывать к корыту. “Так, так, – смекнул дед, – говорят, волка ноги кормят, а хвост у него, видать, и есть пятая нога!”
      И спасая родненького поросеночка, дед Касьян крепко схватил обеими руками волчий хвост, слегка придержал его, а потом стал тянуть на себя. Волк дернул свое “полено” раз-другой и, почувствовав неладное, напрягся из всех сил, стремясь освободиться из цепких дедовых рук. “Сажок” заскрипел и, если бы он был на колесах, или, допустим, на полозьях, то непременно бы волк поволок бы его, как царскую карету...
     И тут старый Касьян не выдержал марку: заорал диким гласом, призывая на помощь своих непутевых собак... От великого страха и напряжения с волком случилось неладное, и он опростался жидкой струей, срамные брызги которой, хотя и не обильно, но изукрасили полы дедова кужушка. От неожиданности дед выпустил волчий хвост, и серый разбойник кинулся прочь. Он пробежал саженей двадцать-тридцать и замертво свалился в снег. Откуда-то выскочили “ховавшиеся ” все это время дворовые собаки, кинулись к хищнику, но рвать его не стали, – окружив поверженного врага, они дружно завыли над его бездыханным телом.
      – Хвост у волка оказался сильнее его внутреннего духа, – обычно так оценивал дед Игнат эту ситуацию. – Вовцюган подох от разрыва сердца.
Дед Касьян после того случая приделал ко всем хлевам дополнительные дощечки, закрывавшие отверстие для корыта, – оно так спокойнее, хотя и менее удобно. И держал у себя впоследствии пару волкодавов – при серьезных вожаках и дворняги храбреют.
      А кужушок пришлось выкинуть – волчий дух из него не выветривался и не вымерзал, несмотря на все касьяновы старания. А жалко, хоть и раздергайчик он был старенький и латанный, а все же... И когда дед, бывало, вывешивал его на ветерок, сбегались собаки, какие случались в ближней округе, и остервенело облаивали тот кужушок, потому что он не только пах волчиной, но и зримо напоминал им об их позоре в ту ночь. Их собачье достоинство не могло смириться с напоминанием об этом. Оно, это напоминание, собакам все равно, что пятая нога. Не то, что умному волку, ему она – в дело...

БАЙКА ШЕСТАЯ
ПРО ЦАРСКУЮ БУРДУ, ИЛИ НЕ ТОТ ОХОТНИК, КТО В ЭТОМ ДЕЛЕ СОБАКУ СЪЕЛ, А ТОТ, 

С КЕМ “И НЕ ТО БЫВАЛО...”

 
    Была у дедова деда в дальнем степном наделе заброшенная кошара, а при ней – небольшая хата. Даже не хата, а так – хатенка. Дед Касьян называл ее по-старому – “курень”. А курень, он и есть – курень. Зато в курене том была печь с вмазанным чугунным казаном, и поздней осенью, а то и в неласковую зиму, здесь на кошаре ночевали касьяновы друзья-охотники. Соберется, бывало, ватага человек шесть-восемь, и айда на ту касьянову заимку. Вдали от станицы дичину пополевать, да и от домашних забот на день другой, а то и на неделю отринуться. Коней, на которых они туда добирались, ставили под камышовый навес, сами располагались в курене. С утра отправлялись кто куда, в основном к заросшей тернами “долгой” балке, в которой всегда можно было встретить где зайца, где лисицу, а то, глядишь, и другую какую живность – птицу там, или даже их ясновельможность пана волка. Охотнику, что ни случай, то – в торбу!
    И вот однажды такая ватага охотилась на той дальней кошаре, и застала их непогода, какая часто бывает в наших местах – пошел крупный лохматый снег с дождем, потом посыпала с неба ледяная крупа, и снова – дождь-косохлест, в общем, – семь погод, и все мокрые. Сверху льет, снизу метет, крутит, веет, мутит, сеет...
     Дед Касьян с кумом Тарасом и еще с двумя, а может, тремя, друганами-охотниками на тот час оказались на кошаре, а трое или четверо загуляли где-то в степи. С утра подались погонять лис в верховьях той “долгой” балки, а тут такая непогодь, какие там лисы, какая охота!
    Наши казаченьки добре натопили тот курень, сварили в казане остатки барана, сели застольничать. Погода вызывала соответствующее настроение, и дружки опорожнили заветный жбан крепкой бражки, настоянной на корешках терновника, и основательно подъели баранину, сваренную и натомленную на медленном огне. Настолько основательно, что сообразили: хлопцам, застрявшим в “долгой” балке, и закусить-то, кроме квашенной капусты да сала, будет нечем. А им ой как захочется горячей щербы-варенины! Резать и варить другого барана, глядя на ночь, никому не хотелось, да и та бражка, что была ими выпита, тоже давала определенный настрой. Веселый и легкий. Известно: у пьяного – черт в подкладке, сатана в латке...
     Так или иначе, а кому-то пришла в голову шаловливая мысль порубить лежащую под навесом тушу волка, убитого днями, и с которого уже была снята великолепная шкура... Что и было тут же исполнено под общую хмельную радость. Аккуратно нарубленные, аппетитные с виду куски – чем не мясо, чем не баранина?! – были брошены в котел, заправлены луком-цыбулей и прочими приправами. Возрожденный в печи огонь сделал свое дело – очень скоро вода в том казане забулькала, извещая, что дело идет на лад...
     Задержавшиеся на охоте мужички-казачки ввалились в курень поздно ночью. Мокрые, усталые и сильно-пресильно голодные. Запалив от лампадки светец, они с радостью обнаружили на столе сулею с брагой, хлеб, сало... Кто-то поднял крышку казана, и оттуда потянуло таким вкусным, что наши охотнички, не раздумывая, тут же приступили к трапезе. После второй чарки было решено разбудить спящих товарищей: “А то как же, мы тут со всем удовольствием, а дружки – спят... Не годится!”. Разбуженные “друзья-товарищи” не позволили себя долго уговаривать, и тут же присоединились к общему веселью. И гуляли, пока не опустошили весь казан. При этом щерба из того казана всем на удивление оказалась настолько вкусной, что, по мнению пирующих, такой сладкой вкусни никто из них ни в жизнь не пробовал. Да что они?! Такой еды, пожалуй, и сам царь не едал, ибо ему, царю, его царевы прислужники не в состоянии такую сладить. Куда там: ведь они могут только что ни то заграничное, а наш харч – простой, но необыкновенный. Скажи кому – не поверит, бурда, мол. А она, эта бурда, – царская!
    И никто с немалого похмелья и общего восторга не вспомнил, что та “царская бурда” была сварена из непотребного волчьего мяса. Лишь под утро кум Тарас первый вышел из задумчивости, и туго, но все же что-то припомнил, пошел на клуню и убедился: лапы, голова и хвост волчьей туши – на месте, остального – тю-тю, нету... Про свои сомнения шепнул деду Касьяну, и тот его успокоил, что, мол, так оно и было – “царская бурда” сварена-спроворена из волчатины.
    – Мы же с тобой его вместе порубали, и то – правда, – напомнил куму наш Касьян. – Только эта правда для нас, что собаке – цыбуля... Так что про то – молчок! А то и нас с тобой с досады съедят, это уж как пить дать!
    Впоследствии к деду Касьяну по очереди подходили и другие участники “царского” пиршества, и суть дела в конце концов вылилась наружу. Старый Касьян года полтора отнекивался, мол, да по пьяному наваждению всякое могло быть, но только не “царская бурда”, ибо никто не скажет, что была она мерзопакостной, а иного от волчьего “взвара” (компота) ожидать нечего. Потом, за давностью времени, когда обида его друзей, накормленных волчатиной, поистерлась, он негромко сознался, что все это– правда. А что касается вкуса, то, видать, тот волк был осенний, добре упитанный, мясо у той “дичины” было с прожилками целебного жира, от которого и благоухала “царская” снедь, и потребление ее пошло охотникам на пользу, ибо не зря говорено, что каждый и всякий должен в своем деле собаку съесть. А уж коли вовцюгана съели, то такому мужику просто цены нет!
     Дед Игнат, повествуя об этом приключении напоминал, что французы жаб едят, про то он сам дознавался – точно, едят! Оттого они, те закордонные едуны напротив наших – народ так себе, кволый и невзрачный. Не то, что казаки державы Российской. Что уж тут говорить: наши вон волка схарчили! И не заметили...,