Николай Николаевич Туроверовродился 18 марта 1899 года на Дону в станице Старочеркасской. Его отец, Николай Николаевич, и мать Анна Николаевна (в девичестве Александрова) происходили из старинных казачьих фамилий. Своё детство Коля Туроверов провёл в станице Каменской. С теплотой и любовью он вспоминал золотые детские годы.
* * *
Ах, Боже мой, жара какая,
Какая знойная сухмень!
Собака, будто неживая,
Лежит в тени; но что за тень
В степи от маленькой кислицы?
И я, под сенью деревца,
В рубахе выцветшего ситца
Смотрю на спящего отца.
И жаркий блеск его двустволки,
И жёлтой кожи патронташ,
И кровь, и перья перепёлки,
Небрежно брошенной в ягдташ, - 
Весь этот день, такой горячий,
И солнца нестерпимый свет
Запомню с жадностью ребячьей
Своих восьми неполных лет.
Запомню, сам того не зная,
И буду помнить до конца.
О, степь от зноя голубая,
О, профиль спящего отца!
1930 г.
Ещё в детстве, слушая рассказы стариков о лихих казачьих походах, Николай стал интересоваться историей родного края. Он не оставил это своё увлечение, которое позже вылилось в исторические очерки, статьи и, конечно же, стихи.

* * *

Двух вороных могучий бег,
Полозьев шум слегка хрустящий,
Морозный день и ветер мчащий
Лицу навстречу колкий снег.


О, как родны и ветла вех,
И дым поземки мутно синий,
И кучера на шапке мех
И на усах пушистый иней.

1916 г.

* * *
Пустынно стало за гумном и голо.
Снопы в скирду сложили у плетня;
И запахом укропного рассола
Пропитан воздух солнечного дня.
 
Лишь воробьёв, в пыли купаясь, стайка
Одна на улице. О, страдная пора!
С кадушкой огурцов хлопочет молодайка,
И слышен крик её с соседнего двора.
1917 г.
* * *
На солнце, в мартовских садах,
Ещё сырых и обнажённых,
Сидят на постланных коврах
Принарядившиеся жёны.
 
Последний лёд в реке идёт,
И солнце греет плечи жарко;
Старшинским жёнам мёд несёт
Ясырка - пленная татарка..
 
Весь город ждёт, и жёны ждут,
Когда с раската грянет пушка,
Но в ожиданье там и тут
Гуляет пенистая кружка.
 
А старики всё у реки
Глядят толпой на половодье, - 
Из-под Азова казаки
С добычей приплывут сегодня.
 
Моя река, мой край родной,
Моих прабабок эта сказка,
И этот ветер голубой
Средневекового Черкасска.

* * *

Минуя грозных стен Азова,
Подняв косые паруса,
В который раз смотрели снова
Вы на чужие небеса?
 
Который раз в открытом море,
С уключин смыв чужую кровь,
Несли вы дальше смерть и горе
В туман турецких берегов.
 
Но и средь вас не видел многих
В пути обратном атаман,
Когда меж берегов пологих
Ваш возвращался караван.
 
Ковры Царьграда и Дамаска
В дону купали каюки;
На низкой пристани Черкасска
Вас ожидали старики;
 
Но, прежде чем делить добычу,
Вы лучший камень и ковёр,
Блюдя прадедовский обычай,
Несли торжественно в собор.
 
И, прибавляли вновь к оправе
Икон сверкающий алмаз, 
Чтоб сохранить казачьей славе
Благую ласку Божьих глаз.

ПОКРОВ.

Эту землю снова и снова
Поливала горячая кровь.
Ты стояла на башне Азова
Меж встречающих смерть казаков.
 
И на ранней заре, средь тумана,
Как молитва звучали слова:
"За Христа, за святого Ивана,
За казачий престол Покрова,
 
За свободу, родную как ветер,
За простую степную любовь
И за всех православных на свете
И за свой прародительский кров".
 
Не смолкало церковное пенье;
Бушевал за спиною пожар;
Со стены ты кидала каменья
В недалёких уже янычар
 
И хлестала кипящей смолою,
Обжигаясь сама и крича....
Дикий ветер гулял над тобою
И по-братски касался плеча:
 
За святого Ивана, за волю,
За казачью любовь навсегда!..
Отступала, бежала по полю
И тонула на взморье орда.
 
Точно пьяная ты оглянулась, - 
Твой сосед был уродлив и груб;
Но ты смело губами коснулась
Его чёрных, запёкшихся губ.
Беззаботное детство Коли Туроверова закончилось грозным летом 1914 года, когда разразилась I Мировая война, круто изменившая судьбу России и его личную судьбу.

1914 ГОД

Казаков казачки проводили,
Казаки простились с Тихим Доном.
Разве мы — их дети — позабыли
Как гудел набат тревожным звоном?


Казаки скакали, тесно стремя
Прижимая к стремени соседа.
Разве не казалась в это время
Неизбежной близкая победа?


О, незабываемое лето!
Разве не тюрьмой была станица
Для меня и бедных малолеток,
Опоздавших вовремя родиться? 

1939 г.

    Николай Туроверов рвался на фронт, и его желание сбылось: после окончания Каменского реального училища в качестве вольноопределяющегося он отправился служить в Лейб-гвардии Атаманский полк.

    Но не оправдалась надежда народа на скорую победу... Шёл страшный для России 1917 год...
    Октябрьская революция ввергла страну в пучину братоубийственной Гражданской войны. Фронт развалился. А Гражданская война тем временем набирала обороты, и Туроверов в отряде знаменитого есаула Чернецова принял в ней участие. Так вспоминал от не страшные, легендарные дни: "с утра мы бились с конницей - на север, потом - на юг - с пехотою дрались".

* * *

Свою судьбу я искушал, —
В те дни всего казалось мало, —
Я видел смерть и с ней играл,
И смерть сама со мной играла.

 

Была та дивная пора,
Неповторимым искушеньем
И наша страшная игра
Велась с жестоким упоеньем.

 

Всепожирающий огонь
Испепелил любовь и жалость, —
Сменялся бой, менялся конь,
Одна игра лишь не менялась. 

1938
 

* * *

Было их с урядником тринадцать
Молодых безусых казаков.
Полк ушёл. Куда теперь деваться
Средь оледенелых буругов?
 
Стынут люди, кони тоже стынут.
Веет смертью от морских пучин.
Но шепнул Господь на ухо Сыну:
"Что глядишь, Мой Милосердный Сын?"
 
Сын тогда простёр над ними ризу,
А под ризой белоснежный мех,
И всё гуще, всё крупнее книзу
Закружился над разъездом снег.
 
Ветер стих. Повеяло покоем
И, доверясь голубым снегам,
Весь разъезд добрался конным строем
Без потери к райским берегам.
Исполняет Людмила Кононова
А затем был беспримерный по тяжести Степной поход - одно из тяжелейших испытаний, выпавших на долю Туроверова.

* * *

Не выдаст моя кобылица,
Не лопнет подпруга седла.
Дымится в Задоньи, курится
Седая февральская мгла.


Встаёт за могилой могила,
Темнеет калмыцкая твердь
И где-то правее — Корнилов,
В метелях идущий на смерть.


Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,


Тоску безъисходного гона,
Тревоги в морозных ночах,
Да блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.


Мы отдали всё, что имели,
Тебе восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели
Степной — за Россию — поход. 

1931

* * *

В эту ночь мы ушли от погони,
Расседлали своих лошадей;
Я лежал на шершавой попоне
Среди спящих усталых людей.


И запомнил и помню доныне
Наш последний российский ночлег,
Эти звёзды приморской пустыни,
Этот синий мерцающий снег.


Стерегло нас последнее горе, —
После снежных татарских полей, —
Ледяное Понтийское море,
Ледяная душа кораблей. 

1931

* * *

Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскалённой Крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине.
 
И в этот день в Чуфут-Кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
"Двадцатый год - прощай Россия!"

   Николай Николаевич Туроверов прошёл всю Гражданскую войну, получил 4 ранения, был награждён Владимиром IV степени, он кавалер Георгиевской медали IV степени, Анны IV степени "За храбрость". Начав войну в качестве вольноопределяющегося, к 1920-му году он уже был подъесаулом.

   1920 год - порубежная, трагическая дата в судьбе Николая Туроверова. Именно тогда, в двадцатом, он попал в Крым, где укрепились последние силы белых. В холодные ноябрьские дни началась эвакуация остатков армии генерала Врангеля. На одном из последних пароходов Николай Туроверов покинул Крым и Россию. Навсегда. Вместе с ним на борт поднялись его брат Александр и жена казачка Юлия Александровна Грекова, с которой он познакомился в Крымском госпитале, где та работала медсестрой. Крымская трагедия, боль прощания с Родиной навсегда остались в его сердце незажившей раной...

* * * 

Помню горечь соленого ветра, 
Перегруженный крен корабля; 
Полосою синего фетра 
Уходила в тумане земля;

 

Но ни криков, ни стонов, ни жалоб, 
Ни протянутых к берегу рук, – 
Тишина переполненных палуб 
Напряглась, как натянутый лук,

 

Напряглась и такою осталась 
Тетива наших душ навсегда. 
Черной пропастью мне показалась 
За бортом голубая вода. 

* * * 

Уходили мы из Крыма 
Среди дыма и огня; 
Я с кормы все время мимо 
В своего стрелял коня. 


А он плыл, изнемогая, 
За высокою кормой, 
Все не веря, все зная, 
Что прощается со мной. 


Сколько раз одной могилы 

Ожидали мы в бою. 
Конь все плыл, теряя силы, 
Веря в преданность мою.

 
Мой денщик стрелял не мимо - 
Покраснела чуть вода... 
Уходящий берег Крыма 
Я запомнил навсегда.

Исполняет Игорь Шовребов
О милом крае, о родимом
Звенела песня казака
И гнал и рвал над белым Крымом
Морозный ветер облака.
Спеши, мой конь, долиной Качи,
Свершай последний переход.
Нет, не один из нас заплачет,
Грузясь на ждущий пароход,
Когда с прощальным поцелуем
Освободим ремни подпруг
И, злым предчувствием волнуем,
Заржет печально верный друг.
1925 г. 
Забыть ли, как на снеге сбитом
В последний раз рубил казак,
Как под размашистым копытом
Звенел промерзлый солончак,
И как минутная победа
Швырнула нас через окоп,
И храп коней, и крик соседа
И кровью залитый сугроб...

ИЗ ПОЭМЫ "ПЕРЕКОП"

(Родному Атаманскому полку)

 

...Нас было мало, слишком мало.
От вражьих толп темнела даль;
Но твердым блеском засверкала
Из ножен вынутая сталь.
Последних пламенных порывов
Была исполнена душа,
В железном грохоте разрывов
Вскипали воды Сиваша
И ждали все, внимая знаку,
И подан был знакомый знак...
Полк шел в последнюю атаку,
Венчая путь своих атак...

Исполняет Императорский, ордена св. Кирилла и ордена св. Николая II, казачий ансамбль "Атаман"

ИЗ ПОЭМЫ "НОВОЧЕРКАССК"

Колокола печально пели.
В домах прощались, во дворе;
Венок плели, кружась, метели
Тебе, мой город, на горе.


Сноси неслыханные муки
Под сень соборного креста.
Я помню, помню день разлуки,
В канун Рождения Христа,


И не забуду звон унылый
Среди снегов декабрьских вьюг
И бешенный галоп кобылы.
Меня бросающей на юг. 

1922

* * *

Сильней в стременах стыли ноги,
И мёрзла с поводом рука
Всю ночь шли рысью без дороги
С душой травимого волка.
 
Искрился лёд отсветом блеска
Коротких вспышек батарей,
И от Днепра до Геническа
Стояло зарево огней.
 
Кто завтра жребий смертный вынет,
Чей будет труп в снегу лежать?
Молись, молись о дальнем сыне
Перед святой иконой, мать!

* * *

Над весенней водой, над затонами,
Над простором казачьей земли,
Точно войско Донское - колоннами
Пролетали вчера журавли.
 
Пролетая, печально курлыкали,
Был далёк их подоблачный шлях.
Горемыками горе размыкали
Казаки в чужедальних краях
1938 г.

Полгода Николай Туроверов провёл на греческом острове Лемнос, ставшем своеобразным пристанищем русских. Раненные, полуголодные, казаки жили в землянках - в лазарете для уцелевших частей Врангелевской армии. На Лемносе у него родилась дочь Наталья. Потом Николай Николаевич переехал в Сербию, где работал мукомолом, рубил лес. Но каждую свободную минуту он посвящал стихам.

* * *

Опять сентябрь в чужой стране.
Но не ищу судьбе укора,
Идя по розовой стерне
Тропой уклонной косогора.


Приюта нет — ну что-ж и пусть
Меня влекут чужие дали, —
Вручу дорожным ветрам грусть,
Чужим полям отдам печали.


Я знаю, кто нетороплив,
Кто числит время ростом злаков,
Тому сентябрь везде счастлив
И благосклонно одинаков.


И с сердцем легким и простым,
Гляжу, весь мир благословляя,
Как над селом лиловый дым
Восходит ввысь, лениво тая. 

1924

* * *

Я скрылся от дождя, от ветра и от бури
В пастушьем шалаше. Пастух был нелюдим,
Но мне он место дал у очага на шкуре
И круглый хлеб, надъеденный самим.
 
В горах случайны и безмолвны встречи.
Что он мне мог сказать, что мог ответить я,
Когда нас крепче слов сближает мех овечий
И скудное тепло дымящего огня.

   В 1922 году с большим трудом Николаю Туроверову удаётся перебраться в Париж. Там он поступает в Сорбонну, - днём учится, а по ночам грузит вагоны.

   Помимо творчества, Туроверов активно занимался исследовательской работой, возглавлял "Общество ревнителей русской старины". В разное время он был одним из организаторов кружка "Казаков-литераторов", "Казачьего Союза".
   Во Второй Мировой войне Туроверов сражался против немцев в составе I кавалерийского полка Французского Иностранного легиона. После её окончания он возвратился в Париж. Но ни на войне, ни в мирной жизни он не переставал писать.

***

Равных нет мне в жестоком счастьи:
 Я, единственный, званый на пир,
 Уцелевший еще участник
 Походов, встревоживших мир.


 На самой широкой дороге,
 Где с морем сливается Дон,
 На самом кровавом пороге,
 Открытом со всех сторон,


 На еще неразрытом кургане,
 На древней, как мир, целине, —
 Я припомнил все войны и брани,
 Отшумевшие в этой стране.


 Точно жемчуг в черной оправе,
 Будто шелест бурьянов сухих, —
 Это память о воинской славе,
 О соратниках мертвых моих.


 Будто ветер, в ладонях взвесив,
 Раскидал по степи семена:
 Имена Ты их. Господи, веси —
 Я не знаю их имена.

1947

ЗНАМЯ 

 Мне снилось казачье знамя, 
 Мне снилось – я стал молодым. 
 Пылали пожары за нами, 
 Клубился пепел и дым.

 
 Сгорала последняя крыша, 
 И ветер веял вольней, 
 Такой же – с времен Тохтамыша, 
 А, может быть, даже древней. 


 И знамя средь черного дыма 
 Сияло своею парчой, 
 Единственной, неопалимой, 
 Нетленной в огне купиной. 


 Звенела новая слава, 
 Еще неслыханный звон… 
 И снилась мне переправа 
 С конями, вплавь, через Дон. 


 И воды прощальные Дона 
 Несли по течению нас, 
 Над нами на стяге иконы, 
 Иконы – иконостас; 


 И горький ветер усобиц, 
 От гари став горячей, 
 Лики всех Богородиц 
 Качал на казачьей парче. 

 

* * *

Можно жить ещё на свете,
Если видишь небеса,
Если слышишь на рассвете
Птиц весёлых голоса,
 
Если все дороги правы
И зовёт тебя земля
Под тенистые дубравы
На просторные поля.
 
Можно ждать в тревоге тайной,
Что к тебе вернётся вновь
Гость желанный, гость случайный
Беззаботная любовь.
 
Если снова за стаканом
Ты в кругу своих друзей
Веришь весело и пьяно
Прошлой юности своей.
 
Можно смерти не бояться
Под губительным огнём,
Если можешь управляться
С необъезженным конём,
 
Если Бог с тобою вместе
Был и будет впереди,
Если цел нательный крестик
На простреленной груди.
1942 г.

* * * 

Грозу мы замечаем еле.
Раскрыв удобные зонты,
В просветах уличных ущелий
Не видим Божьей красоты,


И никому из нас не мнится,
Вселявшая когда-то страх,
Божественная колесница
С пророком в грозных облаках.


Ах, горожанин не услышит
Ее движенье никогда, —
Вотще на аспидные крыши
Летит небесная вода!


И скудный мир, глухой и тесный,
Ревниво прячет каждый дом,
И гром весенний, гром чудесный
Неслышен в шуме городском.


Но где-нибудь теперь на ниве,
Средь зеленеющих равнин
Благословляет бурный ливень
Насквозь промокший селянин.


И чувств его в Господней славе
Словами выразить нельзя,
Когда утихший дождь оправит
Веселой радуги стезя. 

1930

* * *
Не плыву - улетаю в Америку,
Кто поймёт беспросветную грусть?
Это значит: к заветному берегу
Никогда, никогда не вернусь.
 
Это значит - благополучию
Свою жизнь навсегда уступил,
Полунищую, саму лучшую,
О которой я Бога просил.

   При жизни поэта на Родине так и не увидели его стихов. Первые стихотворения Николая Туроверова были опубликованы в Софии в газете "Казачьи думы", а первый сборник издан в 1928 году в Париже. Назывался он "Путь". До появления второй книги его стихов прошло 9 лет - в 1937 году, в Безансоне выходит второй его сборник, называвшийся  просто: "Стихи". Третья книга, тоже под названием "Стихи" вышла в 1939 году. Впоследствии небольшой сборник его "Стихов" выходит в 1942 году, в самый разгар войны. Его последняя прижизненная книга вышла в Париже в 1965 году.

   В это же время Николай Николаевич Туроверов выходит на пенсию, однако литературного творчества он не оставил до самой смерти.

ВЕТЕР (отрывок)

Дуй, ветер, дуй, сметай года,
Как листьев мёртвых лёгкий ворох.
Я не забуду никогда
Твой начинающийся шорох,
 
Твоих порывов злую крепь
Не разлюблю я, вспоминая
Далёкую родную степь
Мою от края и до края.

* * *

Посмотри: над присмиревшей степью,
Над грозою отшумевшей, над тобой
Радуга изогнутою цепью
Поднялась средь пыли дождевой.
 
Посмотри, не пропусти мгновенье, - 
Как сияет радужная цепь!
Это с небом ищет примиренья
Бурей растревоженная степь.

* * *

Закурилась туманом левада,
Журавли улетели на юг - 
Ничего мне на свете не надо,
Мой далёкий единственный друг.
 
Только старый курень у оврага,
Побуревший соломенный кров,
Да мой стол, на котором бумага
Ожидает последних стихов.
* * *
Прислушайся, ладони положив
 Ко мне на грудь. Прислушайся в смущеньи. 
 В прерывистом сердцебиеньи
 Какой тебе почудится мотив?

 Уловишь ли потусторонний зов,
 Господню власть почувствуешь над нами? 
 Иль только ощутишь холодными руками 
 Мою горячую взволнованную кровь.
1942 
* * *
С тяжелым напряженьем и трудом,
 Почти в отчаяньи, в мучительном сомненьи, 
 Ты ищешь то, что я найду потом
 В своем случайном вдохновеньи,

 Не наяву, а в том счастливом сне,
 Когда я вдруг заговорю стихами,
 И сам Господь в стихах ответит мне;
 Но будет тайным разговор меж нами.
1941

* * *

Как когда-то над сгубленной Сечью 
 Горевал в своих песнях Тарас, - 
 Призываю любовь человечью: 
 Кто теперь погорюет о нас? 

 

 Но в разлуке с тобой не прощаюсь, 
 Мой далекий отеческий дом, - 
 Перед Господом не постесняюсь 
 Называться донским казаком.

КАЗАК.

Ты такой ли, как и прежде, богомольный
 В чужедальней басурманской стороне?
 Так ли дышишь весело и вольно,
 Как дышал когда-то на войне?

 Не боишься голода и стужи,
 Дружишь с нищетою золотой,
 С каждым человеком дружишь,
 Оказавшимся поблизости с тобой.

 Отдаешь последнюю рубаху,
 Крест нательный даришь бедняку,
 Не колеблясь, не жалея — смаху,
 Как и подобает казаку.

 Так ли ты пируешь до рассвета,
 И в любви такой же озорной,
 Разорительный, разбойный, но при этом 
 Нераздельный, целомудренно скупой.
1945

ДВА ВОСМИСТИШИЯ

 Не считаю постаревшие года,
 Только дни неделями считаю,
 В никуда опять я улетаю,
 Снова возвращаюсь в никуда.


 И среди моих последних странствий
 По необитаемым местам,
 Все еще живу в пространстве,
 Но, пожалуй, ближе к небесам.


 Я не знал, что одинаково
 Бьется сердце у тебя и у меня,
 Я не знал, что лестница Иакова
 Так похожа на крылатого коня.


 В этом легком и счастливом расставании
 И с землей, и с жизнью, и с тобой —
 До свиданья, только до свидания
 В неизбежной встрече мировой.

* * *

Больше ждать и верить и томиться,
Притворяться больше не могу.
Древняя Черкасская станица, —
Город мой на низком берегу


С каждым годом дальше и дороже...
Время примириться мне с судьбой.
Для тебя случайный я прохожий,
Для меня, наверно, ты чужой.


Ничего не помню и не знаю!
Фея положила в колыбель
Мне свирель прадедовского края
Да насущный хлеб чужих земель.


Пусть другие более счастливы, —
И далекий неизвестный брат
Видит эти степи и разливы
И поет про ветер и закат.


Будем незнакомы с ним до гроба
И, в родном не встретившись краю,
Мы друг друга опознаем оба,
Всё равно, в аду или в раю. 

1936

   В последние годы жизни Николай Николаевич Туроверов часто болел. В конце концов, после перенесённой операции и ампутации ноги он скончался в госпитале Ларибуазьер. Это произошло 23 сентября 1972 года.

Поэт похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа рядом с женой, поблизости от могил однополчан по Атаманскому полку.
   Но его творчество ныне возвращается на Родину. В 1999 году в России вышла книга его стихов под названием "Двадцатый год - прощай Россия!". Стихи его звучат на знаменитых театральных площадках из уст выдающихся деятелей искусства.
   Несмотря на то, что большую часть жизни он провёл во Франции, Николай Туроверов остался русским поэтом. Его творчество пронизано таким чувством, будто он никогда не покидал родной земли. В стихах Николай Николаевич никого ни в чём не винит, а мечтает только об одном: чтобы русский народ, что бы ни произошло, где бы он ни находился, всегда оставался единым русским народом.

ТОВАРИЩ 

 

 Перегорит костер и перетлеет, 
 Земле нужна холодная зола. 
 Уже никто напомнить не посмеет 
 О страшных днях бессмысленного зла. 


 Нет, не мученьями, страданьями и кровью – 
 Утратою горчайшей из утрат – 
 Мы расплатились братскою любовью 
 С тобой, с тобой, мой незнакомый брат. 


 С тобой, мой враг, под кличкою "товарищ", 
 Встречались мы, наверное, не раз. 
 Меня Господь спасал среди пожарищ, 
 Да и тебя Господь не там ли спас? 


 Обоих нас блюла рука Господня, 
 Когда, почуяв смертную тоску, 
 Я, весь в крови, ронял свои поводья, 
 А ты, в крови, склонялся на луку. 


 Тогда с тобой мы что-то проглядели, 
 Смотри, чтоб нам опять не проглядеть: 
 Не для того ль мы оба уцелели, 
 Чтоб вместе за Отчизну умереть? 

***

 О сроках ведает один Всевышний Бог!
 Но нечего таиться и бояться,
 — На перекрестке всех дорог
 Нам надо устоять и удержаться.


 Не даром — кровь, и муки, и гроба,
 Скупые слезы казаков — не даром!
 Как ветер зерна, так и нас судьба
 Над всем земным пораскидала шаром.


 И надо не страшиться помирать,
 И знать, за что еще придется биться.
 У нас ведь есть глагол: «казаковать»,
Что значит: никогда не измениться.


 И тайной музыкой казачьих рек,
 И песнями ветров над ними,
 Мы крещены из века в век,
 Из рода в род мы рождены родными.


 Пройдет орда. И вырастет трава,
 Дубок расправится, грозою смятый.
 Над нами вечные покровы Покрова:
 Любить все человечество как брата.


 Придет пора. И будет край родной
 От вод Хопра и до калмыцких станов,
 Где плакал над последней целиной
 Мой друг Бадьма Наранович Уланов.

 

Материал подготовлен Миненковой Е.Г.